Лет этак двадцать назад в мой заплеванный начальственный кабинет зашел странный человек. Он был одет в пеструю рубашку и джинсы Lee, которые в то время были недоступны основной массе советских людей. Мое внимание привлек также неожиданный здоровенный медный браслет, висевший на правой руке стиляги. Антипатия моя росла ежесекундно, тем более что субъект стал рассказывать о том, как трудно жить в СССР в последнее время.
Я было прервал его сентенции о Горбачеве, но тут он произнес фразу, которая повергла меня в коммунистический ужас: "Я был в колонии, в Прилуках. Я встречался в отрядах, и мне понравилось".
Тут я отчетливо представил себе, как генерал Гладуш Иван Дмитриевич, узнав про несанкционированное проникновение в зону субъекта в Lee, собирает коллегию и изгоняет меня из органов. Было очевидно, что субъект не сидел в Прилуках, он там что-то делал. Но что? Пока я карандашом набирал номер начальника колонии на хрюкающем аппарате, мой визави доставал из кожаной сумки книжки. Боргес, Хемингуэй, Маркес. Он почему-то подписывал каждую книжку, и я видел в росчерках свою скачущую фамилию и еще более не понимал, кто мой гость. То есть он не был похож на Маркеса, и не был Хемингуэем, о котором я знал больше, чем о своем госте.
Прошло много лет. Мы сдружились. Он бесплатно, по какой-то своей странной прихоти, собирал по крохам мысли тех пацанов, которые отнюдь не за шалости попали за решетку. Это было тогда, когда в тюрьму еще не устремились с выражением сострадания на лицах звезды эстрады, народные депутаты и сонм попов, пресвитеров и ксендзов. Покальчук пришел в зону абсолютно естественно — и его полюбили там, и заставляли вести многочасовые беседы о книжках, о странах и джунглях, о маме, свободе, одежде, истории. Я, попавший в зависимость от этого усатого волынского романтика, млевший от его рассказов о Париже, Лондоне, Никарагуа, Аргентине, был в шоке от новаций Покальчука, решившего издавать за зоной журнал со стихами и прозой малолеток. Он лучше других знал, кто сидит в наших зонах — дети рабочих и крестьян, те, у кого нет не только денег, чтобы откупиться на этапе досудебного следствия, а не было ни счастливой жизни, ни даже конвертов для этих взяток.
Как-то раз он привез из Англии двух манчестерских тюремщиков — Боба и Алекса, которые впервые в своей жизни пересекли Ла-Манш для того, чтобы увидеть советскую зону для несовершеннолетних. И поддатый Боб сказал, прощаясь, что благодаря Юре он увидел то, чего никогда не увидит в Англии — замечательный коллектив, где все заботятся о каждом, а каждый никогда не подведет всех. Он увез этот макаренковский постулат к себе в Англию, и, возможно, стал новатором педагогики туманного острова.
А еще Покальчук был просвещенным писателем. Это редкое на сегодняшний день качество, напрочь отсутствующее у большинства украинских псевдопрозаиков и псевдопоэтов, с зашоренной гордостью питающих себя, помимо отечественных кислых йогуртов, мифами о собственном превосходстве и отсталости иных отечеств. Патриот Покальчук всегда благоговейно относился не только к своей Родине, но и к великолепной школе, которой для него (как, впрочем, и для меня), остался Ленинградский университет.
Его голова была огромным словарем, хранившем сотни тысяч слов основных языков мира. Он был воспитан Питером и Моравиа, Парижем и Хемингуэем, Луцком и Кортасаром, Киевом и Камю. Он мрачнел и становился грустным, когда оказывался в компании, где кто-то не знал этих имен и вдобавок не стеснялся этого. Он был ярым ненавистником жлобства, мужланства и глупости.
За двадцать лет литературной жизни в зоне для малолеток, Департамент по вопросам исполнения наказаний пару месяцев назад (он был смертельно болен) сунул ему значок — не вручил торжественно и прилюдно, а положил в бумажный пакет вместе со своим пафосным юбилейным буклетом. Я бы в знак примирения присвоил Прилукской колонии имя Покальчука. Прецеденты в истории есть — Куряжская колония имени Горького.
Но кто примет эстафету двадцатилетнего журнала творчества малолетних преступников "Горизонт", издававшегося Покальчуком? И вообще — почему первыми уходят талантливые, замечательные, неповторимые?
Очень жаль! Очень грустно…
11.09.08
